Интервью заместителя Министра труда и социальной защиты РФ Дмитрия Лигомины интернет-изданию «Лента.ру» от 25 августа 2026 года

«Мы сделали систему невидимой для человека». Как в России меняют реабилитацию ветеранов СВО

Замглавы Минтруда Лигомина: Для участников СВО действует проактивный механизм реабилитации

Раньше на оформление инвалидности уходил месяц, сегодня — всего три дня. Участники специальной военной операции (СВО) получают протезы и реабилитацию без заявлений и очередей, и, согласно опросам, практически все остаются довольны качеством оказанной услуги. Заместитель главы Минтруда России Дмитрий Лигомина в интервью «Ленте.ру» рассказал, как работает «невидимая» система поддержки россиян с инвалидностью и какое место в ней занимает помощь военным, получившим увечья в ходе боевых действий.

Сроки и цифры

«Лента.ру»: Ветераны СВО, получившие серьезные травмы, сталкиваются с необходимостью оформлять инвалидность. Выдерживает ли система? Не стоят ли ветераны в очередях — сначала за решением об инвалидном статусе, потом за средствами реабилитации?

Дмитрий Лигомина: Благодаря цифровизации мы за последние годы сократили сроки установления инвалидности в десять раз. Если до 2020 года норматив по установлению инвалидности составлял 30 дней, то сейчас, например, при ампутации — три дня. В менее тяжелых случаях — до десяти дней, но в среднем укладываемся в пять-семь дней.

Весь вопрос в том, как мы выстроили процесс. В гражданском секторе человек сегодня может даже не обращаться в медико-социальную экспертизу (МСЭ) напрямую. Классическая схема: пациент лечится в клинике, врачи видят, что функции восстановить уже нельзя, и на врачебной комиссии (ВК) принимают решение о направлении на инвалидность. Раньше человеку нужно было идти в поликлинику, писать заявление. Сейчас — нет. Врачебная комиссия формирует электронный пакет документов, берет согласие у пациента и сразу предлагает выбрать форму экспертизы: очную, заочную или выездную.

Почему мы оставили выбор? Потому что для некоторых людей, особенно в семьях с детьми с инвалидностью, важен личный контакт: они хотят прийти, показать ребенка, получить советы.

Но есть и случаи — скажем, тяжелая онкология у взрослого человека, — когда реабилитация не стоит на повестке в моменте, важнее материальная поддержка, льготы: ему не нужно идти в бюро, а нашим специалистам все понятно по документам. Если выбрана заочная форма, документы поступают к нам в электронном виде, распределяются по профильным бюро, а заключение автоматически приходит в личный кабинет на «Госуслугах»: справка об инвалидности, программа реабилитации — все в цифре. Бумажный вариант при желании распечатываем и высылаем почтой.

Для сложных случаев, когда консультация важна, у нас есть выездная форма — специалисты приезжают прямо в стационар. А если требуется мнение эксперта федерального уровня, подключается дистанционная экспертиза, как телемедицина: человек находится в районном бюро, и к нему подключается главный специалист — не надо никуда ехать и ничего писать.

Как организована работа именно с участниками СВО?

Мы своевременно проработали этот вопрос с коллегами из силового блока и спросили, куда маршрутизируются военнослужащие. Мы закрепили за каждым из таких учреждений ближайшее профильное бюро МСЭ. Военные врачи и так проводят свою военно-врачебную комиссию для страховых выплат, и мы договорились, что они параллельно формируют пакет на инвалидность. Человек восстанавливается в госпитале, не отвлекается на организационные вопросы. Наши специалисты устанавливают группу, разрабатывают программу реабилитации — с учетом конкретной ампутации подбирают максимально функциональное изделие. Готовые документы забирает силовой блок и передает бойцу.

Вся наша экспертиза проходит в единой цифровой платформе соцсферы, оператором которой является Социальный фонд России (СФР). У нас 1700 первичных бюро работают в облаке в режиме онлайн. Как только эксперт нажал кнопку «экспертиза завершена», СФР уже знает: есть гражданин с инвалидностью.

Ключевой момент: для участников СВО действует проактивный механизм.

Фонд автоматически, без заявлений, выпускает электронные сертификаты на все технические средства реабилитации: коляски, трости, ортезы — все, что предписано программой. Номер карты, куда привязать сертификаты, указывается еще в пакете документов. В итоге спустя три дня после ампутации у бойца на карте уже есть ежемесячная денежная выплата, пенсия по инвалидности и набор сертификатов. Он заказывает технические средства реабилитации (ТСР) хоть на маркетплейсе — и ему привозят прямо в госпиталь.

Протезирование Минобороны взяло на себя, у них отдельное финансирование. Процесс начинается уже в госпитале, как только конечность готова к протезированию. Минобороны передает нам данные в электронном виде, и мы вносим их в реестр ветеранов. Когда боец увольняется — через месяц или через год, — мы уже знаем, чем его обеспечили, не нужна ли замена и истек ли срок.

А какую роль играет медицинская реабилитация после увольнения?

У нас по стране 12 собственных центров СФР. В прошлом году мы охватили реабилитацией порядка 19 тысяч ребят, в этом планируем 22 тысячи, включая членов семей. Общаешься с ними, стараешься получить обратную связь по нашим процедурам. А в ответ: «Да я даже не знаю, меня все устраивает, как-то само все произошло». И это главный показатель! Не нужно изучать бюрократию, зачем? Есть номер карты — заказал — получил.

Государство должно работать как клиентоориентированный сервис. Мы не хотим вникать в кухню банка или авиакомпании, когда пользуемся их услугами. Так же и здесь — мы сделали систему невидимой для человека, но работающей для него. И ребята это оценили.

То есть сейчас уже нет людей, которые не знают о своих правах? Информация доходит до всех?

Да, здесь работает принцип, который мы называем «жизненная ситуация». Как только СФР получает данные о статусе — многодетная семья, ветеран, инвалидность, — система автоматически направляет его обладателю уведомление на портал «Госуслуг» со всеми доступными мерами поддержки.

Человек абсолютно точно знает, что ему положено, и в программе реабилитации у него четко прописано, кто за что отвечает.

Подбор и стоимость

Как пациент, которому предстоит ампутация, узнает, какой протез или средства реабилитации ему нужны? Может быть, он будет спортом заниматься, а может, на диване сидеть?

Он и не должен быть экспертом. Для этого есть мы. Программа реабилитации разрабатывается с учетом двух ключевых факторов: медицинского — тип и вид нарушения, что именно требуется компенсировать, и социального — профессия, семья, образ жизни, коммуникация. Исходя из всего этого набора специалисты МСЭ подбирают ту функциональность ТСР, которая максимально компенсирует ограничения, возникшие из-за травмы.

Задача медицины — вылечить. Наша задача — подобрать изделие с такими характеристиками, чтобы человек мог жить той жизнью, которой хочет. Если это протез для активного человека, которому нужно много ходить, бегать, плавать, кататься на велосипеде, — это, скорее всего, будет электронное управление. Если протез подбирается для пожилого человека, который ведет спокойный, домашний образ жизни, ему вполне достаточно гидравлики, чтобы выполнять бытовые задачи. Такому пациенту нет смысла осваивать сложную электронику, это ведь тоже требует времени и усилий.

Освоение разных видов протезов — отдельный этап. Одно дело — механическая рука, совсем другое — электронная: здесь нужно научиться мозгом управлять мышцами, чтобы они правильно сжимались. Кисти тоже разные — односхватные, двухсхватные, трехсхватные.

Поэтому для сложных изделий существует этапность. Человек может начать с двухсхватной кисти, освоить ее, достичь пика, а потом сказать: «Слушайте, я хочу играть на гитаре». Мы уточняем характеристику, и следующий протез у него будет уже двадцатисхватным. Бывает и обратная эволюция: с возрастом функциональность теряется, человек просит что-то попроще. Мы подстраиваемся под него. Если есть возможности, ты их реализуешь. Никаких ограничений.

Скажем, жителю отдаленного поселка и москвичу нужен один и тот же бионический протез. При одинаковой потребности они получат его в один срок?

Это никак не связано с местом проживания. Функциональность определяется исключительно медицинскими и социальными показаниями.

Если есть потребность — назначат и выдадут. Никаких региональных различий.

По срокам и по типу протеза — бионический он или небионический — тоже нет разницы. Это просто разные модули. Бионическая рука называется так потому, что снимается импульс с остаточной мышцы и за счет этого импульса приводится в действие. А, скажем, в коленных модулях никакого снятия с мышц нет — там электронное управление, считывание с датчиков положения тела.

Но для протезиста неважно, гидравлический или электронный модуль, — принцип и сроки их установки одинаковые. Нет разницы и в том, изготавливается протез для фермера или офисного работника, для человека из небольшого села или москвича. Процедуры едины для всех граждан.

Нет смысла их искусственно ускорять или замедлять. Протезировать за пять дней невозможно, есть объективные процессы. Нужно провести диагностику, подготовить культю, чтобы она стабилизировалась в объемах, обучить человека. А он за раз не обучится — у всех разные способности и навыки. Поэтому выдерживаются реалистичные сроки.

От чего зависит сумма электронного сертификата?

От функциональности. В программе реабилитации сейчас указывается не просто «протез бедра», а конкретные параметры: коленный модуль — гидравлика, пневматика или электроника, нужна ли пылевлагозащита, стопа — композитная, карбоновая или нет. Специалисты МСЭ подбирают все это исходя из медицинских и социальных показаний, и на их основе формируется цена сертификата.

Но здесь важно понимать: мы не навязываем что-то одно. Есть люди, которые привыкли к обычным механическим протезам, электроника им не нужна. У нас есть на обеспечении ветераны Великой Отечественной, например, которые десятилетиями пользовались шиннокожными протезами и никогда не наденут силиконовый чехол, потому что им так комфортно.

У нас даже есть уникальные случаи: в некоторых регионах один-два человека заказывают деревянный культеприемник из осины. Их даже немцы до сих пор делают, потому что человеку так удобно. Мы подстраиваемся под индивидуальные потребности.

Если это первичное протезирование, мы, конечно, рекомендуем осваивать максимально функциональные изделия: чем раньше человек вертикализируется, тем эффективнее реабилитация. Но выбор всегда за гражданином.

Как люди выбирают между сертификатом и государственной закупкой?

Протезирование — самая популярная категория по сертификатам, больше 95 процентов людей выбирают именно их. И мы никого не заставляем — пожалуйста, можешь получить по контракту, можешь по сертификату. Сертификат выбирают потому, что это удобно: можно заказать на маркетплейсе, привезут в пункт выдачи, не понравилось — сдал, деньги на сертификат вернулись. С колясками — та же история. Их тоже много на маркетплейсах, можно выбрать модель, марку, цвет, функционал. Людям нравится свобода выбора.

А вот с расходными материалами — катетерами, мочеприемниками, абсорбирующим бельем — ситуация другая. Если человек живет в отдаленном поселке и рядом нет специализированного магазина, ему проще получить необходимое от СФР по контракту. Он пишет заявление, его ставят на учет, и фонд выдает ему сразу на квартал вперед — привозят прямо в поселок. Зачем ему где-то искать, если можно получить готовый набор?

Сейчас есть два способа обеспечения ТСР — сертификат или государственная закупка. И в каждой категории люди выбирают то, что им удобнее в конкретной жизненной ситуации.

Как на практике реализуется подбор протеза под образ жизни и профессию? Чем отличается выбор для офисного работника и для фермера? Можно ли доплатить за более функциональную модель?

В основе подбора лежит уровень активности — это профессиональный термин у протезистов, принятый во всем мире. Обычно используется четырехуровневая модель. И все комплектующие к протезам — коленные модули, стопы, культеприемники — расписаны по этим уровням.

То есть человек уже приходит со своим уровнем активности в протезную мастерскую? Или он определяется на этапе разговора с врачом?

Это происходит параллельно. Сразу после ампутации начинаются консультации с техниками-протезистами. Иногда даже до операции, если она плановая. Протезисту важно подсказать хирургу, какой уровень ампутации лучше сделать, чтобы правильно сконструировать протез. Потому что в протезировании геометрия и построение вертикали мастером иногда важнее, чем функциональность.

Дальше оценивается уровень активности пациента. Если это человек с избыточной массой тела, диабетом, — вероятнее всего, уровень его активности будет первый. Если уровень четвертый — максимальный, то используются самые функциональные композитные стопы, потому что интенсивность ходьбы высокая, износ большой. Также необходимо электронное управление, потому что человек может бегать, ездить на велосипеде.

Все привязано к уровню активности.

Культеприемник может быть из обычных материалов, а может — из композитных. Чехол — хлопчатобумажный, если человек малоактивен и ему комфортно, или силиконовый, если он активно ходит, ведь только силикон может обеспечить надежную фиксацию.

А можно ли доплатить за более функциональную модель, если хочешь большего?

Все определяется медицинскими и социальными показаниями, а не желанием или возможностью доплатить. Мы все хотим максимально возможной активности для каждого, но необходимо учитывать имеющиеся возможности для активности. Если человеку по уровню возможной активности положен первый уровень — он получит комплектующие первого уровня. Если четвертый — четвертого. Система не предлагает «улучшить» за деньги, потому что функциональность подбирается ровно под потребности, исходя из физических возможностей конкретного человека, а не под бюджет. И в этом смысле фермер, спортсмен и офисный работник получают ровно то, что им нужно для их образа жизни, — разница не в деньгах, а в медицинской логике.

Контроль качества

Часто ли бывает, что протез не подходит, натирает и нужно заново идти в МСЭ? Как быстро это решается?

Мы выстроили процесс так, чтобы этого избежать. Стандарт по протезированию предполагает комплексную услугу. На первом этапе проводится функциональная диагностика — оценивается, на что человек потенциально способен. Работает мультидисциплинарная команда: врач-травматолог, техник, инженер-протезист, специалист по ЛФК, реабилитолог, психолог. Последний особенно актуален для участников СВО.

Специалисты вместе определяют, что оптимально подобрать и какую программу обучения выбрать, чтобы в конце, когда инженер-протезист сконструирует протез, он подошел наилучшим образом. А специалист ЛФК уже потом учит человека ходить. Все выстроено так, чтобы изначально минимизировать риск, что изделие не подойдет.

Если человек потом потолстел или похудел — процедура замены сложная?

Замена происходит просто. В протезировании есть два случая: гарантийный и негарантийный. Если сломалась, допустим, стопа протеза, — это гарантийный случай. Приходишь в компанию, они по гарантии меняют модуль. Все модульное, замена быстрая.

Если гарантийный срок уже истек, человек обращается в фонд и ему меняют культеприемник. Но здесь важный нюанс. При первичном протезировании мы априори предусматриваем замену до трех культеприемных гильз, потому что после ампутации, в силу физиологических особенностей, ткани меняются, объем культи нестабилен.

Человек просто планово приходит в протезную компанию, и ему меняют гильзу — бесплатно, это уже встроено в процесс.

Есть и техническое решение: культеприемник могут сделать с изменяемым объемом — гильза с вырезами, которая сама подтягивается в определенном диапазоне. Если изменения не резкие, человек вообще не замечает проблемы, система сама адаптируется.

И в МСЭ по этому поводу идти не нужно, все решается на уровне протезной компании или СФР.

Вы упоминали, что проводили опрос на «Госуслугах» и получили 98 процентов удовлетворенности качеством техсредств реабилитации. Кто участвует в этом опросе и насколько эти цифры отражают реальную картину?

Это наша система обратной связи. Мы понимаем, что есть пользователь, который вчера получил протез. Ему предлагается заполнить анкету в личном кабинете на портале «Госуслуги» — насколько он удовлетворен изделием. Там составлена система вопросов исходя из требований стандарта: какие услуги должны быть включены, все ли оказали. Мы также видим, где человек реализовал сертификат — в какой компании, по какому контракту. Это позволяет нам отслеживать недобросовестных исполнителей и понимать, за что мы как государство платим. Ну и, конечно, собираем мнения людей, чтобы потом рейтинговать компании.

Но здесь человек должен быть настроен на реабилитацию. Задача психолога — мотивировать, потому что, если пациент не захочет, его очень сложно научить ходить. Поэтому там и работает мультидисциплинарная команда.

В любых опросах все, что больше 90 процентов, говорит о том, что система работает положительно.

То есть жалобы вам сейчас практически не поступают?

Такого не может быть. Есть нарекания, которые решаются. Допустим, как вы сказали, протез мог натереть культю. Но здесь не всегда дело в том, что протез плохо сделали. Может быть, в ходе операции осталась какая-то болевая точка в кости, которая неправильно зажила, — бывает, доходит до реампутации по медицинским показаниям. Или началось осложнение — диабетический отек, например.

А так — это жизнь. Ты приходишь к стоматологу: тебе либо понравилось, либо нет.

Могло быть сделано хорошо, но не понравилась коммуникация. В протезировании примерно та же история. Как правило, ребята прикипают к первому протезисту. Если все прошло удачно, он им понравился, сделал хорошо — они стремятся приходить именно к нему.

И в этом как раз преимущество сертификатов. Раньше, когда были только контракты, фонд заключал контракт с одной компанией и давал направление туда. И если пациент протезировался в одной компании, а контракт выиграла третья, они друг с другом договаривались, заключали договоры субподряда — просто чтобы пойти навстречу клиенту, который хочет протезироваться там, где привык. Часть пациентов делали сами, часть отдавали на субподряд. Чтобы избежать этой бюрократии, придумали сертификаты. Человек может прийти туда, где ему нравится.

Кто-то привык ездить в Санкт-Петербург — у него там родственники. Кто-то протезируется в реабилитационном центре, где проходит курс лечения. Например, ветераны Афганистана долгое время ездили в центр «Русь» в Подмосковье — там была своя протезная мастерская, они меняли протезы прямо во время реабилитации. Все индивидуально. Сам инструмент — сертификат — для нас финансовый, а для человека это просто свобода выбора.

Бывают ли компании с некачественными услугами? Что вы с ними делаете? В СМИ были сообщения, что где-то выдали чуть ли не палку вместо протеза. Сейчас такого в принципе нет?

Мы стараемся разобрать каждый случай, если встречаем где-то жалобы и нарекания. Но в целом их количество снижается. Благодаря электронному сертификату работает рыночный механизм. Человек сам голосует за ту компанию, которая ему нужна. Если ему что-то не понравилось, он туда не пойдет. И более того — он имеет право вернуть деньги. Пришел в компанию, реализовал сертификат, ему не сделали протез, который обеспечивает нужную функциональность, — и компания обязана вернуть деньги, восстановить сертификат, и человек идет в другую компанию.

Как раз для того, чтобы таких ситуаций не было, мы ввели стандарты. Они обеспечивают во всех компаниях тот состав специалистов, который должен отработать. Благодаря сертификатам, которые работают на протезы с 2021 года, в эту сферу начали заходить коммерческие компании и индивидуальные предприниматели. Вход достаточно простой: подключаешься, регистрируешься, начинаешь работать. Это стандартная конкуренция за потребителя.

Компаниям невыгодно делать плохо, потому что они хотят, чтобы клиент к ним вернулся. Но чтобы не было злоупотреблений, мы ввели стандарты и требования к поставщикам.

Плюс действуют штрафные санкции по Федеральному закону № 44 о госзакупках, то есть компания будет оштрафована за каждый день просрочки и за каждое нарушение условий.

Есть у вас статистика по недобросовестным участникам рынка?

У нас контрактов по минимуму, в основном сертификаты. Статистика возвратов минимальная. И они больше характерны не для индивидуальных изделий, а для серийных. Условно, человек заказал на маркетплейсе подгузники, пришла порванная упаковка, — он их вернул, деньги на сертификат восстановили. С индивидуальными протезами таких историй практически нет.

Достаточно ли в отрасли протезистов, реабилитологов, техников? Хватает ли кадров?

Мы мониторим мощности протезных компаний ежеквартально. Сейчас они перекрывают потребности — работаем с запасом.

Мы серьезно нарастили систему подготовки кадров. Раньше протезистов готовили только в Королеве (Московская область) и Санкт-Петербурге. Сейчас уже пять образовательных организаций запустили эти программы, еще две — в процессе получения образовательной лицензии. Мы совместно с Минпросвещения разработали профстандарт для протезистов и под него выстроили обучение.

Сейчас одновременно обучается больше 400 протезистов, причем часть из них — за счет контрольных цифр приема, которые мы специально нарастили.

И еще один важный момент: мы запустили подготовку на базе наших собственных колледжей. Например, в Новокузнецке (Кемеровская область) — третье учебное заведение, где мы начали готовить техников-протезистов, в том числе ребят с инвалидностью. Мы запараллелили процессы: поставили задачу обществам развивать филиальную сеть, и под эту сеть запустили программу подготовки специалистов. Так что кадровый вопрос у нас в системной проработке.

Жизнь после травмы

Что делается для образования и переобучения ветеранов СВО?

У нас есть целый набор инструментов. Первое — образование. Ветеран может полностью перевернуть свою базовую специальность: гарантированно получить второе высшее бесплатно либо среднее профессиональное образование. Поступай в любую организацию, учись, осваивай новую профессию.

Если человек уже взрослый и не готов тратить время на обучение, он может обратиться в службу занятости и пройти короткую программу по одной из 213 профессий. Такие профессии входят в перечень востребованных на рынке труда в рамках национального проекта «Кадры». При этом 27 из них зарезервировано исключительно для обучения участников СВО.

Есть четыре федеральных оператора, которые формируют эти программы исходя из требований рынка труда и конкретных работодателей, отбирают образовательные организации и потенциальных работодателей.

Записаться на такое обучение можно через портал «Работа России», а согласовать выбранную программу обучения и получить содействие в трудоустройстве — обратившись в службу занятости.

Работодатели охотно берут ветеранов?

В начале СВО в Трудовом кодексе была введена норма, гарантирующая сохранение рабочего места. Человек может вернуться на свое место. Но если травма не позволяет исполнять прежние обязанности, тот же работодатель может предложить ему другую должность.

Если ветеран не готов остаться, он может найти другое место, переехать, купить квартиру, начать жизнь с нуля. Все очень индивидуально.

Плюс есть программы поддержки работодателей. Мы расписали для них финансовые меры. Субсидия на создание или оборудование рабочего места — до 200 тысяч рублей. Работодатель говорит: «Я создаю рабочее место, беру ветерана СВО с инвалидностью», — и получает деньги. Может оборудовать офисное место или купить специальную адаптацию — например, клавиатуру Брайля для слабовидящих.

Есть субсидирование найма: три МРОТ и шесть МРОТ в случае наличия инвалидности, с начислением на страховые взносы. Работодатель эти деньги компенсирует. Есть и программа стимулирования переезда: если работодатель привлек сотрудника из другого региона, мы компенсируем ему затраты на переезд. Среди участников СВО такое бывает часто: человек мобилизовался из сельской местности, получил выплаты, купил квартиру в Подмосковье, переехал — и ищет работу уже там.

Если работодатель видит, что сотруднику не хватает навыков, он может договориться со службой занятости и отправить его на стажировку или обучение в нужной сфере. Недавно мы подготовили методические рекомендации для работодателей, утвержденные на Российской трехсторонней комиссии, — именно по участникам СВО. Там собраны все инструменты поддержки. Работодатель понимает, служба занятости маршрутизирует и ориентирует.

Также мы подготовили отдельные рекомендации по наставничеству и конвертации навыков. Многие профессии и трудовые функции, полученные в ходе СВО, легко переносятся в гражданскую сферу. Навыки оператора БПЛА востребованы в сельском хозяйстве, нужно лишь освоить новый тип дрона. Инженер или техник танковых войск может обслуживать КамАЗы и экскаваторы. Все это не требует долгого переучивания.

Протезы бывают разные — простые и бионические. Какова доля российских изделий в каждом сегменте? И насколько наши протезы конкурентоспособны в сравнении с импортными по стоимости и качеству?

Трек импортозамещения идет уже давно, он никак не связан с СВО. С 2011 года мы с Минпромом реализовывали стратегию импортозамещения, и в протезировании сегодня очень высокая доля российской компонентной базы. Вся линейка по всем уровням активности представлена на российском рынке.

Недавно ребята как раз демонстрировали электронную бионическую коленку. У них есть в том числе электронные руки. Раньше в России не было компетенций по электронным устройствам, все электронные модули были западные — как правило, немецкие или австрийские, они первые их изобрели.

Лет десять назад мы с Минпромом поставили задачу по локализации. Там сложность не в самом устройстве, а в том, что его надо научить работать — это программирование, алгоритмы, синхронизация с датчиками. Западные разработки запатентованы — скопировать нельзя, попали бы на штрафы, поэтому писали все с нуля. Это заняло время, понадобилась поддержка Минпромторга, — и теперь у нас есть полностью отечественная линейка комплектующих.

При этом иностранные поставщики с рынка не ушли.

У Минпромторга утверждена стратегия развития реабилитационной промышленности. Отечественный рынок занимает более 50 процентов комплектующих и изделий с точки зрения потребления. То есть сегмент импортозамещения закрыт. Могут быть какие-то огрехи в опциональностях, но база — наша.

Вот, например, коляски. У нас немало поставщиков: «Катаржина», «Тольятти», «Факир» делают карбоновые коляски, в том числе для любых видов спорта. Наши спортсмены-паралимпийцы не покупают иностранные коляски, у нас делают лучше. Мы всех рвем и по спорту, и по экипировке.

Бывают специфичные истории — например, сложные патологии у ребенка с ДЦП, когда нужно уникальное специализированное кресло. Иногда наши мамы заказывают зарубежные. Но сертификат этого не запрещает. Мы не ограничиваем людей в выборе — отечественное или импортное. Пожалуйста, если ты привык пользоваться зарубежной продукцией, бери и покупай.

Но, вероятно, импортное гораздо дороже, хватает ли средств сертификата?

Сертификат задуман так, что человек может выбрать бренд, цвет, опции и имеет право доплатить за это свои средства. Но цифры такие: 72 процента расходов на ТСР — сертификаты, а это свыше 140 миллиардов рублей за год. И доплаты — меньше пяти процентов. Это говорит о том, что номинально мы попадаем в стоимость.

Тот же слуховой аппарат — завод «Исток Аудио» во Фрязино производит всю линейку отечественных слуховых аппаратов. Пожалуйста, бери, они на 100 процентов вписываются в сертификат. Развернута сеть центров слуха — все делают, никаких проблем. Но кто-то хочет купить за 400 тысяч западный аппарат, потому что ему его продал маркетинг. Это личный выбор.

Ну и все-таки: по качеству мы не уступаем, по цене — меньше. Что люди выбирают при одинаковых характеристиках?

По оценкам Минпрома в стратегии за 2024 год, 51 процент рынка — это отечественные продукты.

Есть ли у вас случаи, когда региональные власти в целях экономии бюджета выписывают более дешевые средства реабилитации?

Нет, такого быть не может. Система МСЭ — федеральная, подчиняется напрямую Минтруду. Бюджет региона никак на нее не влияет. Категория инвалидности — это федеральная льготная категория, и финансирование идет через СФР.

Эксперты МСЭ — медицинские специалисты. У них вообще нет задачи экономить бюджет. У фонда такая задача может быть, потому что они платят, но фонд никак не участвует в экспертизе. Это специально разделено. Эксперт определяет потребности пациента как врач.

Насколько наша система в принципе отличается от западных подходов к реабилитации?

На западе — страховая модель. А ты пойди со страховой, выбей электронный протез. Они скажут: «Ты работал токарем, вот тебе деревяшечка, продолжай дальше работать». Потому что страховое обеспечение позволяло восстановить качество жизни только до прежнего уровня. А у нас бывают ситуации, когда человек, получив инвалидность, меняет свой образ жизни. Есть примеры, когда люди не только сохраняют, но и повышают свою активность.

Возможности есть. Понятно, что это персональная история каждого, но важно мотивацию сформировать.

Мы видели, что у людей нет реабилитационной приверженности. Получил протез и поставил на полочку. Люди не знают и не понимают, для чего им реабилитироваться. Представьте: человек получает травму в ДТП или при выполнении боевой задачи, лежит на койке, ноги нет, жизнь переворачивается, он не понимает, как быть дальше. И если к нему не придут все специалисты и не расскажут, какие есть возможности — адаптивный спорт, спортивные и бытовые технические средства реабилитации, инклюзивные маршруты, путешествия, трудоустройство, — он так и останется в ступоре. А когда ему все рассказали и показали — это и есть комплексная реабилитация.

У нас был проект с ФМБА, когда еще в госпитале работали все специалисты — и в спорте, и в социокультурной реабилитации, и в освоении профессий, и в обучении вождению автомобиля. Ребята рассказывали: «Я не понимал, зачем меня водят на процедуры, а когда я вот это увидел — теперь понимаю, зачем мне лечиться». Когда ты перестраиваешь мозги и понимаешь, что у тебя есть какой-то горизонт будущего, то по-другому относишься даже к медицинской реабилитации.

Медикам достаточно сложно вытащить человека, чтобы пойти на процедуру. А когда он понимает, зачем ему это — потому что он сейчас разработает двигательную активность после травмы и ему дадут то, с чем он сможет ходить, — он идет. В этом суть комплексного подхода и мультидисциплинарных команд, которые мы сейчас благодаря стандартам и закону внедряем.

Источник: Лента.Ру